Моему интернатовскому наставнику Ли Юэню как-то раз попалась на глаза газета, в которой цитировались слова Кеннеди: «не спрашивай, что страна может сделать для тебя, спрашивай, что ты можешь сделать для страны». Ли Юэнь тогда сказал: «Государство, от которого все лишь ищут выгоды, подобно корове, которую крестьянин доит, но не кормит. Государство, которое лишь ищет себе выгоды от всех, подобно корове, доящей крестьянина».

«Но не может ли фраза Кеннеди означать, что если каждый будет бескорыстно делать добро, то добро будет приумножаться для всех в целом?» -- спросила я. Ли Юэнь ответил и на этот вопрос.


Сидевший напротив меня человек машинально изображал глубокое понимание всех проблем бытия, которые он до сих пор не решил исключительно ввиду нежелания отнимать кусок хлеба у специалистов.

-- Вы же пишете алгоритмы? -- спросил он, таким тоном, будто собирался пригласить меня вечерком принять участие в заговоре против всего человечества на две персоны.
-- Да я пишу алгоритмы. -- кивнула я в знак согласия.
-- Мне от вас нужно интеллектуальное решение. Я знаю, такие сейчас есть. -- уточнил он, демонстрируя небрежной улыбкой, насколько просто для него раздобыть столь ценную информацию.
-- Я вся внимание.
-- Не буду тянуть время. -- сказал посетитель. -- У меня преуспевающая фирма. Все на мази, планы, отчеты, корпоративный гимн по утрам поём. Мой помощник для поднятия командного духа в обед доклад читает, как все у нас на мази. Но одна проблема -- никто не работает. На работу все исправно ходят, отмечаются, но никто ничего не делает. Все сроки давно сорваны.
-- А что говорят?
-- Сотрудники? Я их по одному вызываю: говорят, все как надо. Все отлично, говорят. Дело идет семимильными шагами. Кроме того, клянутся в верности фирме и преданности делу. Но ничего не делают.
-- Как ничего? Вы же говорили: «планы, отчеты, гимны»?
-- Да. Но кроме этого -- ничего. Я бы хотел заказать у вас алгоритм, чтобы они стали работать. Деньгами не обижу.
-- А что ваши сотрудники думают о своей работе? -- спросила я.
-- А что они о ней могут думать? -- спросил посетитель с легкой брезгливостью в выражении тела. -- Зарплаты -- как в среднем по рынку. Отпуск -- три недели. Оплачиваем питание: сто рублей из расчета на младший персонал, сто пятьдесят среднему звену…
-- Нет, -- перебила я своего собеседника, -- я имею в виду, непосредственно о деле. О том, чем они занимаются. Им нравится? Они видят в этом свое призвание? Они чувствуют отклик?
-- Знаете, мы с ними не в песочнице куличики лепим. У них есть должностные обязанности. Что это за разговор такой «нравится -- не нравится»? Это -- бизнес, а не кружок юных талантов.

Я внимательно посмотрела на своего собеседника.

-- Чем живут ваши сотрудники?

Посетитель, будто пляжный позёр, уставший втягивать пузо ради привлечения юной красотки, окончательно расслабил свой политес и вывалил пред мои очи заплышвую жирком мизантропию.

-- Чем живут? Да мне плевать, чем они живут. Я -- их босс, я им деньги плачу. Жить они будут в нерабочее время, а ко мне они приходят работать.

Этот преуспевающий в своих корпоративных речах и гимнах бизнесмен был болен Ляляльностью, которой успешно заразил и всех своих подчиненных. Пораженные этой болезнью желают состоять в одних только эффективных формальных отношениях, исключив из них неэффективное вроде бы, неформальное содержание. Преданностью они полагают готовность распевать каждый день корпоративный гимн в обмен на средний по рынку заработок и оплату питания из расчета на. Уважение видится им в присутствии каждой единицы персонала на ежедневном докладе специально для этого выделенного помощника. А верность делу сводится к регулярному написанию отчетов. Рассмотрение же единиц персонала как людей, а работы как призвания, считается ими какой-то детской игрой, в которую взрослым играть не пристало.

Как известно, в человеческом сердце физически может случиться инфаркт, а метафизически -- любовь. Разум может внезапно подумать о странном и тем самым отвлечь тело от работы. Велик соблазн устранить все эти крайне вредные штуки из рабочего процесса, чтобы повысить выработку из расчета на тело-час. Однако обнаруживается странный эффект: лишенные сердца и разума тела́ почему-то не функционируют. Оболочки человека, оказывается, могут производить только лишь оболочку трудовой деятельности. Устранение физической и метафизической составляющей из трудового процесса устраняет и содержание этого процесса.

Однако достаточно совершенной оболочкой можно довольно долго и успешно скрывать полное отсутствие содержания. Ведь по формальным критериям все отлично: отчеты, доклады, гимны. На словах каждый верен до гроба. Правда, настоящее дело, которому он по-настоящему верен, у каждого где-то вовне -- там, где проживает исключенная из рабочего процесса душа. Там, где сотоварищам есть дело до дела. Там, где разрешены эмоции и вообще жизнь.

В ляляльной коммуникации каждая сторона хотя бы подсознательно, но понимает, что другой стороне абсолютно наплевать на каждую секунду рабочего времени. Это время как бы и не время даже. Это своеобразный сон, грезы небытия, которым человек вынужден предаваться в перерывах между настоящей жизнью. Ну а много ли полезного можно сделать во сне? Сон -- царство иллюзий. Вымышленный мир, порождаемый почти отключенным сознанием. Но ляляльность ведь ровно это и подразумевает. В результате наши современники спят не по восемь часов в стуки, а по шестнадцать, но все равно постоянно невыспавшиеся, поскольку в восьмичасовом рабочем сне им все время приходится изображать бодрствование, каковая привычка распространяется и на ночной сон тоже.

Ляляльность -- это лояльность на словах. Без попыток погружения, без включения себя в нечто большее, чем собственное тело, -- а ведь именно из последнего как раз и проистекает настоящая преданность. Ляляльность, -- словно разговор англичан о погоде, -- блестяще отработанное формальное взаимодействие, лишенное даже малой толики взаимоединения.

Тот алгоритм, который хотел купить у меня посетитель, я готова обнародовать забесплатно: работа должна быть составной частью жизни, только в этом случае она будет делаться на совесть. Сотрудник должен приходить не в помещение, где он отбывает восемь часов пять дней в неделю, а в свой второй дом. Он не должен быть только лишь производственной единицей, поскольку та способна выполнять только механические действия под неусыпным присмотром и с непременным прямым указанием каждого следующего шага. Не может быть уважения к тому, кому на тебя в принципе наплевать как на личность. Никакими зачитываниями оптимистических докладов интереса к тому, что делается, кем делается и ради чего делается, заместить невозможно. Ты и твои сотрудники -- часть единого целого, крепи их реальную, а не формальную связь, вот алгоритм.


«Кеннеди», -- ответил тогда на мой вопрос Ли Юэнь, -- «в своих словах отделяет человека от страны, а на самом деле человек должен быть ее составной частью».

Я добавлю: Кеннеди говорит не про «делай», а про «спрашивай». Что это, как не требование Ляляльности? «Говори не то, а вот это, и все будет отлично. Не говори: „я не успел сделать“, -- говори: „я все успел“». Начальник будет рад. У подчиненного не будет проблем. Только вот дело от этого с мертвой точки не сдвинется.

Пресловутая фраза должна звучать так: «Живи как часть своей страны, своего народа и своей работы, и требуй от них, чтобы ты был их составной частью. Все, что ты делаешь для них, ты делаешь и для себя». Если так не происходит, это не твоя работа, не твой народ и не твоя страна. Требующему от тебя Ляляльности ты не нужен. Ему нужна твоя оболочка, иллюзия твоего участия. А если ты сам лялялен, то тебе не нужен объект ляляльности. Ты в это время просто спишь наяву.

Если в семье или в кругу друзей по аналогии с фирмами и организациями ввести ежедневные торжественные доклады о дружбе и любви, куда заставлять приходить каждую семейно-дружественную единицу, отмечать время визита в гости, штрафовать за прогулы и опоздания, и при этом требовать, чтобы все собравшиеся на ежедневную обязательную встречу оставили за порогом свои взгляды, стремления, идеи и эмоции, то и семья, и друзья станут таким же сборищем пустых изнутри человеческих форм, которым являются современные трудовые коллективы. И распеваемый ими по утрам семейный гимн тоже станет песнью пустоты.